Я увидел её на лестнице фотостудии — той самой, узкой, с выщербленными ступенями и запахом старой краски, где всегда почему-то прохладно, даже летом. Она спускалась, я поднимался. Мы разминулись на повороте, там, где лестница делает короткий изгиб и площадка едва вмещает двоих. Я прижался к стене, она прошла мимо — и оставила после себя тонкий, почти не уловимый шлейф: что-то цветочное, но без сладости, как будто кто-то открыл окно в комнате, где долго стояли свежие цветы.
Я запомнил красные губы. Это первое, что бросилось в глаза. Не вызывающе-красные, не «смотрите на меня», а просто — красные, как у женщин со старых фотографий, где цвет один-единственный, и его носят с той естественностью, с какой носят родинку или форму бровей. И ещё светлые волосы — мягкими волнами, не уложенные специально, а как будто она шла, и ветер сам их так положил, а она не стала поправлять.
Она не посмотрела на меня. Или посмотрела — мельком, как смотрят на стену, мимо которой проходят каждый день. И всё-таки в этот мельчайший момент я успел заметить: глаза у неё были не сонные и не оценивающие — спокойные. Будто она только что закончила какое-то тихое дело и теперь шла по своим делам дальше, не придавая этому значения.
Я поднялся в студию, отснял свой материал — что-то скучное, для каталога, — и весь день потом возвращался к ней мыслью. Не как к женщине, которую хочется догнать, а как к строчке из забытого стихотворения: вот вертится, а вспомнить не можешь.
Во второй раз я увидел её через неделю. В лифте торгового центра, на втором этаже. Она стояла в углу, придерживая бумажный пакет — обычный, без логотипа, из тех, в которых носят хлеб или яблоки. На ней был тот же чёрный пиджак — длинный, почти как платье, — и тонкая бархатная ленточка на шее. Лифт ехал медленно, между этажами что-то заскрипело, и она вдруг улыбнулась — себе, не мне, — короткой, почти детской улыбкой, как будто скрип лифта напомнил ей что-то смешное.
Я хотел спросить: «Мы виделись на лестнице, в студии, помните?» Но не спросил. Потому что было ясно: она не помнит. И — что важнее — ей это и не нужно. Она существовала так, будто каждое мгновение для неё — первое и единственное, и захламлять его прошлым не было никакого смысла.
Двери открылись, она вышла. Я поехал дальше, до пятого, и всю дорогу думал: какое странное у неё лицо. Не красивое в том смысле, в каком обычно говорят «красивая девушка», а скорее — настоящее. Лицо, на которое смотришь и понимаешь, что оно не пытается тебе ничего сказать. Оно просто есть. И от этого, как ни странно, смотреть хочется ещё.
После этого я начал её замечать. Не искать — именно замечать. Город большой, но устроен так, что одни и те же люди в нём встречаются по три раза в год, если повезёт. Мне везло.
В третий раз — в кафе на углу Маяковской. Она сидела у окна, одна, перед ней стояла чашка чая и тарелочка с чем-то вроде печенья, к которому она не притронулась. В руках — телефон, но она в него не смотрела. Смотрела в окно. На улице шёл мелкий дождь, тот, который скорее ощущается, чем виден, и стекло было в крошечных капельках.
Я сел через два столика от неё. Заказал кофе. И поймал себя на том, что мне совершенно не хочется к ней подходить. То есть — хотелось бы знать, как её зовут, чем она занимается, кого ждёт, кого любит. Но всё это не имело никакого отношения к ней самой. Это были мои вопросы, моя любопытная возня. А она сидела по ту сторону этих вопросов — как сидят за стеклом аквариума рыбы, для которых наш мир — просто колышущиеся тени.
В какой-то момент она закрыла глаза. Запрокинула голову чуть назад, к спинке стула, и закрыла — на минуту, может, на две. Не от усталости. Скорее так, как закрывают глаза, когда хотят на секунду остаться наедине с теплом, которое идёт от чашки в ладонях. Я смотрел на неё и думал: вот сейчас, в эту самую секунду, она нигде. Ни в прошлом, ни в будущем, ни в этом кафе. Просто — есть.
Потом открыла глаза, расплатилась и ушла. Печенье так и осталось нетронутым.
Я начал придумывать ей биографии. Это нехорошая привычка, я знаю. Но она была — как чистый лист, и рука сама тянулась что-то на нём написать.
Сначала я решил, что она актриса. Из тех, которые играют в маленьких театрах, где зал на сорок человек и пахнет пылью и мандаринами зимой. Потом — что она преподаёт что-нибудь странное, например, историю костюма или французский язык людям, которые никогда не поедут во Францию. Потом — что она вообще никем не работает, а живёт на деньги от продажи бабушкиной квартиры и пишет дневник, который никто не прочтёт.
Все эти версии были одинаково правдоподобны и одинаково мимо. Я это чувствовал. Она была не «кем-то», она была «как-то». Способ существования, а не профессия.
***
Четвёртый раз — самый странный. Я шёл вечером по набережной, уже стемнело, фонари горели через один, и пахло водой и чьим-то костром вдалеке. Она стояла у парапета — одна, без пакета, без сумки, в том же чёрном пиджаке. Просто стояла и смотрела на воду.
Я прошёл мимо — медленно, чтобы успеть посмотреть. И вдруг она повернулась и сказала, негромко, не мне даже, а как бы в пространство:
— Странно, да?
Я остановился. Спросил:
— Что странно?
Она пожала плечами. Не повернулась полностью, только голову — и я снова увидел эту красную помаду, теперь уже почти тёмную в свете фонаря.
— Что вода течёт, а кажется, что стоит.
Я посмотрел на воду. Действительно — чёрная, гладкая, без видимого движения, и только если долго смотреть, замечаешь, как уходит вбок отражение фонаря.
— А меня вы помните? — спросил я. Сам не знаю зачем. Вырвалось.
Она посмотрела на меня внимательно. Без удивления, без смущения. Так смотрят на картину в музее — не оценивая, а просто впитывая.
— Нет, — сказала она спокойно. — А должна?
— Мы виделись. На лестнице. В лифте. В кафе.
— Возможно, — сказала она. И улыбнулась той самой короткой улыбкой, которую я видел в лифте. — Я плохо запоминаю. Точнее, я не запоминаю совсем. Я попробовала однажды и поняла, что мне не нравится.
— Что не нравится?
— Помнить. Это как носить в карманах камешки. Сначала по одному, потом горстями. Потом уже не идёшь, а волочишься.
Я не знал, что ответить. Она снова повернулась к воде.
— А имя? — спросил я тихо. — Имя-то вы помните?
Она задумалась. По-настоящему задумалась — как будто я задал ей вопрос из учебника, который она когда-то читала, но забыла.
— Имя… — сказала она. — Имя у меня, наверное, есть. Просто я им редко пользуюсь. Знаете, как с зонтом. Лежит где-то, а где — вспомнишь, когда пойдёт дождь.
Она сказала это без всякой позы, без желания произвести впечатление. Так говорят о вещах простых и очевидных — что чай горячий, что зима в этом году поздняя.
Мы постояли ещё немного молча. Потом она сказала:
— Мне пора. Хорошего вечера.
И ушла — лёгким шагом, не оборачиваясь, в сторону моста.
После этого я её больше не видел. Прошёл месяц, другой, наступила настоящая осень, в студию я больше не заглядывал — заказы кончились. Иногда, проходя мимо того кафе или той набережной, я ловил себя на том, что смотрю по сторонам. Не ищу — именно смотрю. Так смотрят на небо в надежде увидеть редкую птицу: понимая, что не увидишь, и всё равно смотришь.
И всё-таки она осталась во мне — не как воспоминание о человеке, а как ощущение чего-то возможного. Как будто я узнал, что бывает такой способ жить: налегке, без камешков в карманах, без вчера и без завтра. Просто красные губы, тонкая бархотка на шее, пар над чашкой, вода, которая течёт и кажется стоящей.
Я не знаю, был ли это её осознанный выбор или просто свойство её натуры — как у кого-то от рождения зелёные глаза. Но иногда, в редкие минуты, когда я устаю от себя, от своей памяти, от всех своих списков и планов, я закрываю глаза и пробую вспомнить её лицо — то, на лестнице. И понимаю, что не могу. Черты расплываются, остаётся только цвет: красное, светлое, чёрное. И ощущение — будто меня кто-то слегка коснулся плечом на повороте узкой лестницы и пошёл дальше.
Может быть, это и есть единственный способ запомнить такого человека. Не лицом — а тем местом в тебе, где после встречи стало чуть просторнее.
Я иногда думаю: а вдруг она тоже сейчас, в эту самую секунду, стоит у какого-нибудь окна, смотрит на дождь и не помнит ни лестницы, ни лифта, ни меня. И мне от этой мысли почему-то не грустно, а наоборот — спокойно. Как будто всё на своих местах. Как будто так и должно быть: один — помнит, другой — нет, и обоим от этого только легче.
И только одно меня иногда удивляет. Запах — тот, на лестнице, цветочный без сладости, — я до сих пор узнаю. Очень редко, мельком, в случайных местах: в метро, в книжном магазине, однажды — в больничном коридоре. И каждый раз я поднимаю голову и оглядываюсь, хотя точно знаю, что её там нет.
А может, и есть. Просто, как она сказала, — кажется, что стоит, а на самом деле течёт.
@ Олег Олди
