Иногда человек остаётся в тебе не лицом, а местом, где стало просторнее.
Я увидел её на лестнице фотостудии — узкой, с выщербленными ступенями и запахом старой краски, где всегда почему-то прохладно, даже летом. Она спускалась, я поднимался. Мы разминулись на повороте, там, где лестница делает короткий изгиб, и площадка едва вмещает двоих. Я прижался к стене, задев лопаткой холодную трубу отопления. Она прошла мимо, оставив после себя тонкий, почти неуловимый шлейф: что-то цветочное, но без сладости.
Я запомнил красные губы. Это первое, что бросилось в глаза. Просто красные, как у женщин на старых фотографиях, где цвет один-единственный и оттого кажется естественным. И ещё светлые волосы — мягкими волнами, будто она шла, а ветер сам их так положил.
Она не посмотрела на меня. Или посмотрела, но мельком. И всё-таки я успел заметить: глаза у неё были спокойные. Будто она только что закончила какое-то тихое дело и шла дальше, не придавая этому значения.
Я поднялся в студию, отснял свой материал — унылый каталог кухонной фурнитуры, ручки и петли, за которые платили копейки и всегда с задержкой, — и весь день возвращался к ней мыслью. Мысль была не о женщине, которую хочется догнать, а будто о строчке из забытого стихотворения: вертится на языке, а вспомнить не можешь.
Во второй раз я увидел её через неделю. В лифте торгового центра, на втором этаже. Она стояла в углу, придерживая бумажный пакет. На ней был тот же чёрный пиджак — длинный, почти как платье, — и тонкая бархатная ленточка на шее. Лифт ехал медленно, между этажами что-то заскрипело, и она вдруг улыбнулась — себе, не мне, — короткой, почти детской улыбкой, будто скрип напомнил ей что-то смешное.
Я хотел спросить: «Мы виделись на лестнице, в студии, помните?» Но не спросил. Было ясно: она не помнит. И, что важнее, ей это не нужно. Она существовала так, будто каждое мгновение для неё первое и единственное, и захламлять его прошлым нет смысла.
Двери открылись, она вышла. Я поехал дальше, до пятого, и всю дорогу думал: какое странное у неё лицо. Не красивое в том смысле, в каком говорят «красивая девушка», а скорее настоящее. Лицо, которое не пытается тебе ничего сказать. Оно просто есть. От этого смотреть хочется ещё.
После этого я начал её замечать. Не искать — именно замечать. Город большой, но устроен так, что одни и те же люди встречаются в нём по три раза в год, если повезёт. Мне везло.
В третий раз я заметил её в кафе на Победы. Она сидела у окна. Одна. Перед ней стояла чашка чая и тарелочка с печеньем, к которому она не притронулась. В руках телефон, но она в него не смотрела. Смотрела в окно. Шёл мелкий дождь. Стекло было в крошечных капельках.
Я сел через два столика. Заказал кофе — и, честно говоря, заказал его слишком громко, оглянувшись сначала на неё, чтобы она услышала мой голос. Дурацкий, мелкий расчёт, в котором стыдно признаться. Она не обернулась.
Мне хотелось знать, как её зовут, чем она занимается, кого ждёт, кого любит. Но всё это не имело к ней никакого отношения. Это были мои вопросы, моя любопытная возня. А она сидела по ту сторону, будто рыбка за стеклом аквариума, для которой наш мир — просто колышущиеся тени.
В какой-то момент она закрыла глаза. Запрокинула голову к спинке стула и сидела так минуту, может, две. Возможно, хотела на секунду остаться наедине с теплом, которое идёт от чашки в ладонях. Я смотрел и думал: вот сейчас, в эту секунду, она нигде. Ни в прошлом, ни в будущем, ни в этом кафе. Просто есть.
Потом открыла глаза, расплатилась и ушла. Печенье так и осталось нетронутым. Я, кажется, даже привстал — не то, чтобы пойти за ней, а так, бестолково, наполовину. Официантка посмотрела на меня, и я сделал вид, что тянусь за салфеткой.
Я начал придумывать ей биографии. Нехорошая привычка, знаю. Но она была как чистый лист, и рука сама тянулась что-то написать.
Сначала решил, что она актриса. Играет в маленьком театре, где зал на сорок человек и пахнет пылью и мандаринами зимой. Потом — что преподаёт что-нибудь странное, историю костюма или французский людям, которые никогда не поедут во Францию. Потом — что вообще нигде не работает, живёт на деньги от бабушкиной квартиры и пишет дневник, который никто не прочтёт.
Все версии были одинаково правдоподобны и одинаково мимо. Она была не «кем-то», она была «как-то». Способ существования, а не профессия.
***
Четвёртый раз был самым странным. Я шёл вечером по набережной, уже стемнело, фонари горели через один, пахло водой и чьим-то костром вдалеке. Под ногами хрустела шелуха от семечек — кто-то целый вечер просидел тут на парапете. Она стояла чуть дальше — одна, без пакета, без сумки, в том же чёрном пиджаке. Просто смотрела на воду.
Я прошёл мимо — медленно, чтобы успеть посмотреть. И вдруг она повернулась и сказала негромко, скорее даже не мне, а в пространство:
— Странно, да?
Я остановился.
— Что странно?
Она пожала плечами. Повернула только голову — и я снова увидел красную помаду, теперь почти тёмную в свете фонаря.
— Что вода течёт, а кажется, что стоит.
Я посмотрел на воду. Чёрная, гладкая, и только если долго смотреть — замечаешь, как уходит вбок отражение фонаря.
— А меня вы помните? — спросил я сам не знаю зачем. Вырвалось. И тут же пожалел: голос прозвучал жалко, с этой глупой надеждой, которую я так старательно от себя прятал.
Она посмотрела внимательно. Без удивления, без смущения — просто впитывая.
— Нет, — сказала она спокойно. — А должна?
— Мы виделись. На лестнице. В лифте. В кафе.
— Возможно. — Она улыбнулась той короткой улыбкой из лифта. — Я плохо запоминаю. Точнее, совсем не запоминаю. Попробовала однажды и поняла, что мне не нравится.
— Что не нравится?
— Помнить. Это как носить в карманах камешки. Сначала по одному, потом горстями. Потом уже не идёшь, а волочишься.
Я не знал, что ответить. Она снова повернулась к воде.
— А имя? — спросил я тихо. — Имя-то вы помните?
Она задумалась. По-настоящему — будто я задал вопрос из учебника, который она когда-то читала, но забыла.
— Имя… Имя у меня, наверное, есть. Просто я им редко пользуюсь. Знаете, как с зонтом. Лежит где-то, а где — вспоминаешь, когда пойдёт дождь.
Она сказала это без всякой позы, просто и очевидно.
Мы постояли молча. Потом она сказала:
— Мне пора. Хорошего вечера.
И ушла — лёгким шагом, не оборачиваясь, в сторону моста. А я остался стоять и почему-то долго не решался сдвинуться с места, будто, если пойду в ту же сторону, это будет уже слишком.
После этого я её больше не видел. Прошёл месяц, другой, наступила настоящая осень, в студию я не заглядывал — заказы кончились. Иногда, проходя мимо того кафе или набережной, я ловил себя на том, что смотрю по сторонам. Не ищу — именно смотрю, понимая, что не увижу. И всё равно смотрю.
Она осталась во мне — не как воспоминание о человеке, а как ощущение чего-то возможного. Будто я узнал, что бывает такой способ жить: налегке, без камешков в карманах, без вчера и без завтра.
Не знаю, был ли это её выбор или просто свойство натуры — как у кого-то от рождения зелёные глаза. Но иногда, когда я устаю от себя, от своей памяти, от всех своих списков и планов, я закрываю глаза и пробую вспомнить её лицо — то, на лестнице. И не могу. Черты расплываются, остаётся только цвет: красное, светлое, чёрное. И ощущение — будто меня кто-то слегка коснулся плечом на повороте узкой лестницы и пошёл дальше.
Иногда я думаю: а вдруг она сейчас, в эту самую секунду, стоит у какого-нибудь окна, смотрит на дождь и не помнит ни лестницы, ни лифта, ни меня. И мне от этой мысли не грустно, а спокойно. Один помнит, другой нет — и обоим от этого легче.
Удивляет меня только одно. Запах — тот, на лестнице, цветочный без сладости, — я до сих пор узнаю. Очень редко, мельком, в случайных местах: в автобусе, в книжном, однажды — в больничном коридоре, где им точно не пахнет и пахнуть не может. И каждый раз я поднимаю голову и оглядываюсь, хотя точно знаю, что её там нет.
А может, и есть. Просто, как она сказала, — кажется, что стоит, а на самом деле течёт.
И каждый раз ненадолго пахнет цветами — без сладости. Я до сих пор не знаю её имени. И это, кажется, правильно.
Первую свою историю я написал о самом близком человеке. Эту — о совсем незнакомом. И теперь думаю: может, дело вовсе не в том, знаешь ты человека или нет. А только в том, успел ли ты его увидеть.
Я снимаю и пишу не только для тех, кто просит книгу. Но иногда — просто для тех, кого нельзя не оставить.
А если однажды вам захочется, чтобы и ваша история где-то осталась — вы знаете, где меня найти.
© Олег Олди
