В то утро Солнце проснулось раньше обычного и сразу почувствовало, что устало.
Это было странное чувство для звезды, которой почти пять миллиардов лет и которая привыкла светить ровно, без жалоб, без выходных, без особенных мыслей. Но в то утро — а вернее, в ту секунду, ведь у Солнца нет утра, у него есть только бесконечный полдень над самим собой, — оно вдруг подумало: «Я смотрю на них так долго, и почти никто никогда не смотрит на меня в ответ».
Это была не совсем правда. На него смотрели подсолнухи. На него смотрели коты, прищурившись на подоконниках. На него смотрели астрономы — но через тёмные стёкла, что почти обидно: всё равно что разговаривать с человеком через подушку. На него смотрели влюблённые, но недолго, потому что начинали моргать.
А Солнцу хотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел просто так. Спокойно, как на старого друга, который зашёл на чай.
И Солнце задумалось — впервые за очень-очень долгое время.
Оно посмотрело вниз, на Землю, и увидело много серого. Серые крыши, серые реки в серых берегах, серые лица людей, спешащих в серых пальто по серому асфальту. Между этим серым иногда вспыхивало что-то живое — детская куртка, рыжий пёс, цветочный лоток на углу, — но в основном внизу было так, будто кто-то накрыл мир пыльной простынёй и забыл снять.
«Я нарисую себе собеседницу», — решило Солнце.
Оно никогда раньше ничего не рисовало. Оно только освещало то, что нарисовали другие. Но сейчас ему вдруг показалось, что если очень долго и очень тепло смотреть в одну точку, то в этой точке обязательно что-нибудь появится.
Солнце долго выбирало место. Ему нужен был не просто красивый угол земли, а такой, где сама земля уже немного похожа на сказку: где небо высокое, где ветер пахнет чабрецом и нагретым камнем, где из жёлтого песчаника торчат скалы, похожие на спящих животных. И где есть гора — особенная, ни на что не похожая, с дыркой, сквозь которую видно небо. Гора Кольцо. Если смотреть сквозь него, мир внутри становится круглым и аккуратным, как будто кто-то очень добрый обвёл его карандашом.
Туда, к этому каменному кольцу, Солнце и направило самый длинный, самый внимательный луч.
Сначала появилось платье.
Это было даже забавно: Солнце так старалось, что начало почему-то с одежды, а не с человека. Просто на камне постепенно соткалось что-то жёлтое, лёгкое, длинное, с мелкими цветами по подолу — будто кто-то выложил на скале летнее облако. Платье полежало немного на солнце, нагрелось и стало ждать.
Потом появились волосы — светлые, выгоревшие на концах, как у тех людей, которые много ходят под июньским солнцем. Потом — плечи. Потом — руки, тонкие, с маленькой родинкой над локтем; родинку Солнце поставило случайно, как будто точку в конце предложения, и потом очень этой родинкой гордилось.
Лицо далось труднее всего.
Солнце хотело, чтобы оно было не идеальное, а настоящее. Чтобы у этой девушки была одна губа чуть больше другой — еле заметно. Чтобы одна бровь была чуть выше другой, когда она удивляется. Чтобы в уголках глаз были маленькие лучики — не морщинки, а именно лучики, от привычки щуриться на свет. Солнцу было важно, чтобы она умела щуриться на него без раздражения.
Когда лицо было готово, Солнце посмотрело и подумало: «А ведь она даже не должна знать, что я её сделало».
Это была самая важная мысль за всё утро.
Потому что — и тут Солнце удивилось собственной мудрости — если она будет знать, она всю жизнь проведёт, глядя вверх и благодаря. А Солнцу не нужна была благодарность. Солнцу нужна была собеседница. А собеседница — это та, у кого есть своя жизнь, свои дела, своя усталость и своя радость, и кто иногда, между делом, поднимает голову и говорит: «Какой сегодня хороший день».
Поэтому Солнце сделало последнее, самое тонкое движение: оно стёрло у девушки всякую память о своём появлении.
Вместо этого оно подарило ей город.
Маленький, тёплый, разбросанный по холмам город, где улицы то поднимаются, то опускаются, где из окон видно горы, где в воздухе пахнет минералкой и липой, и где люди ходят медленнее, чем в больших городах, потому что некуда особенно спешить — горы всё равно никуда не денутся. Город, в котором есть лес, пара речушек, одна знаменитая гора с дыркой посередине и тысяча мелких троп, по которым можно ходить всю жизнь и всё равно находить новые.
Солнце сложило этот город вокруг неё, словно тёплое одеяло. И тихо отступило — стало просто светить, как обычно, — и стало ждать.
Девушку звали Яна.
Она открыла глаза и поняла, что сидит на тёплом камне, что у неё немного затекла нога, что вокруг очень тихо и что она, кажется, задумалась.
«Надо же, — подумала Яна, — задремала».
Рядом с ней лежал букет жёлтых цветов — ромашек, она сама их собрала по дороге, выдёргивая из травы с глухим коротким «хруп». Букет был неаккуратный, по-домашнему растрёпанный, и от него пахло горьковатым полевым летом.
Яна посмотрела вниз, в долину. Зелёный лес уходил волной к горизонту, где небо начинало бледнеть от жары. Где-то очень далеко, на дороге, блеснула машина — и пропала. Было то самое время дня, когда тени почти исчезают, а воздух становится густым, как мёд, и в нём всё немного дрожит.
Она пошевелила пальцами ног. Камень был тёплый, шершавый, с маленькими впадинками, в которых собиралась пыль. Яне нравилось сидеть босиком. В обычные дни она ходила в обычной обуви и к вечеру забывала про свои ноги совсем; а здесь, на этой скале, ноги снова становились её собственными — лёгкими, загорелыми, умеющими чувствовать.
«Какой сегодня хороший день», — подумала Яна.
И вверху, очень высоко, что-то еле слышно вздохнуло — так, что она даже не заметила.
Чтобы прийти к Кольцу, Яне не нужно было никуда ехать.
Гора была её соседкой. Она жила буквально внизу, под ней — в одном из тех домов, из окна которых видно, как над крышами поднимаются жёлтые скалы. Утром гора стояла в лёгком тумане, как будто только проснулась; днём — выгорала добела на солнце; вечером становилась почти красной, как тлеющий уголёк, а потом — синей, как чернила.
Яна знала её всякой.
Она поднималась к Кольцу так часто, как другие люди ходят в парк или в магазин. Иногда — с самого утра, когда ещё нет туристов и тропа принадлежит только тебе и ящерицам. Иногда — после обеда, в самую жару, когда камень так нагревается, что через подошву чувствуешь его дыхание. Иногда — к закату, когда долина внизу становится тихой и сиреневой, и кажется, что мир выключают на ночь, как лампу.
У неё было несколько любимых дел на горе.
Первое — сидеть на «своём» камне. Это была не сама гора Кольцо, а камень, отвалившийся от соседней скалы, чуть в стороне. На него было удобно забираться, и оттуда открывался самый правильный вид: и долина, и лес, и сама гора Кольцо сбоку. Яна садилась так, чтобы свешивать ноги вниз, — это было её любимое положение в жизни, она и дома сидела так на подоконнике.
Второе — смотреть сквозь Кольцо. Она знала, что это глупая туристическая привычка, и всё равно делала так каждый раз. Подходила, заглядывала в каменное окно и смотрела на кусок неба, обведённый камнем. Небо в кольце выглядело иначе, чем небо вообще: оно становилось личным. Будто Кольцо вырезало из всего огромного неба маленький кусочек специально для тебя.
Третье — приносить букет. Это получилось как-то само. Однажды она шла на гору, по дороге нарвала жёлтых ромашек — просто чтобы занять руки, — и потом положила их на камень. Букет полежал, она ушла, к вечеру его сдуло ветром. Но на следующий раз она снова нарвала. И на следующий. Так это и стало — её маленьким непонятно-кому подарком.
Если кто-нибудь из туристов спрашивал — а её иногда спрашивали, потому что в жёлтом платье и с жёлтым букетом она была заметной, — Яна пожимала плечами и говорила:
— Да просто так. Красиво же.
Это была чистая правда. Просто «просто так» у неё было устроено чуть тоньше, чем у других.
А Солнце смотрело.
Оно научилось за эти годы одной важной вещи: радоваться молча. Это оказалось трудно — гораздо труднее, чем светить. Когда светишь, ты всё время что-то делаешь, отдаёшь, греешь. А когда радуешься молча — ты ничего не делаешь, ты просто есть, и от этого «есть» внутри у тебя становится тепло.
Солнце смотрело, как Яна каждый раз поднимается по тропе — знакомым шагом, как к себе домой. Как останавливается на повороте, чтобы отдышаться и оглянуться на город внизу. Как доходит до Кольца, проводит ладонью по тёплому камню — будто здоровается. Как проходит сквозь арку насквозь, медленно, не торопясь, и на секунду оказывается внутри камня. В этот момент Солнце всегда чуть-чуть задерживало дыхание, если бы у него было дыхание: ему нравилось видеть её внутри своей собственной картины.
Солнце смотрело, как она устраивается на «своём» камне — всегда одинаково, всегда удобно, как ключ ложится в свой замок. Как раскладывает рядом букет. Как поправляет волосы. Как щурится — и в уголках глаз появляются те самые маленькие лучики, которые когда-то были его подарком.
Солнцу казалось: вот, ради этого стоило стараться.
Иногда Яна разговаривала. Не с кем-то конкретным — просто с тем тёплым воздухом, который её окружал. Могла сказать:
— Ну вот, опять я к тебе.
Или:
— Какая трава сегодня высокая, а?
Или просто, без слов: вытянуться на камне всем телом, лечь на спину, закрыть глаза — и долго, очень долго, лежать неподвижно, как будто разговаривала с небом телом, а не голосом.
В такие минуты Солнце нарочно грело её чуть сильнее. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы она почувствовала тёплое прикосновение к щеке, к плечу, к тыльной стороне ладони — и подумала: «Хорошо-то как».
Она и думала. Иногда даже говорила это вслух — тихо, в небо:
— Хорошо-то как.
Солнце было счастливо.
Однажды Яна пришла к горе Кольцо в особенный день.
Особенным он был не потому, что что-то случилось, — а как раз потому, что ничего не случилось. Это был обыкновенный майский день, без причины и без повода. Просто так получилось, что Яна проснулась рано, посмотрела в окно, увидела гору в утреннем свете и поняла: надо идти. Прямо сейчас. Не завтракая, не собираясь, не думая.
Она надела жёлтое платье — то самое, в котором ходила сюда всегда, и которое почему-то всегда оказывалось жёлтым; в магазине она находила его глазами раньше, чем понимала, что ищет. Взяла горсть мелочи на воду. И пошла.
Тропа была пустая. Туристы ещё не приехали; местные ещё не вышли. Город под горой как будто сам ещё не до конца проснулся: где-то залаяла собака, где-то хлопнула калитка, и снова тихо.
Яна поднялась к Кольцу, прошла сквозь арку насквозь, как делала всегда, и села на свой камень.
И вот тут случилось то, чего не случалось раньше.
Она подняла голову и посмотрела — не вниз, в долину, как обычно, а прямо вверх. Долго-долго смотрела в небо. Небо было такое чистое, что казалось не цветом, а веществом — как будто его можно зачерпнуть в ладонь и попробовать на вкус.
И Яна — сама не зная, зачем, — сказала вслух:
— Спасибо.
Солнце вздрогнуло.
За миллиарды лет ему говорили «спасибо» очень редко. Обычно у людей это получалось как бы случайно — они благодарили утро, или погоду, или удачный день, а Солнце шло как бы в нагрузку. А тут эта девушка — его девушка, его собеседница, его маленькое жёлтое чудо — сказала «спасибо» прямо ему. И, что было совсем удивительно, она сама не очень понимала, кому говорит.
— Я не знаю, кому, — добавила она, словно услышав вопрос. — Просто спасибо. За всё это.
Она обвела рукой — вокруг себя, вниз, в долину, на жёлтый камень, на жёлтый букет, на жёлтое платье, на собственные босые ноги.
Солнцу впервые за пять миллиардов лет захотелось ответить. Не лучом, не теплом, не вспышкой — а словами. Но звёзды не умеют говорить словами. Они умеют только греть.
Поэтому Солнце сделало то, что умело лучше всего: оно стало греть её немного сильнее. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы она почувствовала — щекой, плечом, тыльной стороной ладони.
Яна улыбнулась.
— Понятно, — сказала она камню. — Не отвечаешь. Ну и ладно. Я и так знаю.
Что именно она «и так знает», она бы и сама не объяснила. Но в этот момент ей было так хорошо, так спокойно и так на своём месте, что объяснять было совершенно не нужно.
Она ещё долго сидела на тёплом жёлтом камне, болтая ногами над зелёной долиной, — маленькая живая точка на огромной старой земле, под огромным старым небом, в самой середине обыкновенного, ничем не примечательного, совершенно прекрасного майского дня.
А Солнце смотрело на неё сверху и думало: «Получилось. Всё-таки получилось».
И где-то далеко, в траве под горой Кольцо, ветер качал жёлтые ромашки — маленькие жёлтые копии Солнца, разбросанные по склону на всякий случай. Чтобы Яне, когда она пойдёт обратно вниз, было откуда взять букет на следующий раз.
Звёзды не умеют говорить словами. Они умеют только греть.
© Олег Олди